ЯРОСЛАВ КОЛМАН КАССИУС. Осенняя купель

Осень, постой! Ещё сердце голову полнит
сновиденьями, словно парами хмельными погреб зреющих вин.
Как потрёпанная жена поднимается, как в траве гонит ветер волны,
хлещет кровь её забродившая из вен, из самых глубин.

Жертвам счастья не больно, не жжёт их слезой утрата,
лишь осенняя роза пылает под яблоней с жёлтой листвой,
а девичьи губы с другими, словно вечером мята,
ароматами лета прошедшего разум смущают твой.

И река так темна, так ещё неспокойна по-женски,
разогрета касаньями лета, отпустившего вдруг из объятий.
Окунись в её ванну тёплую, умирающего блаженства,
из постели её остывающей извлеки аромат виноградин.

Осенний пловец, постой! Зачем ты стремишься к цели,
если тело весны утонувшей тащит мимо тебя река.
Руки сложи на груди и тоже плыви, еле-еле,
с лицом обращённым к небу, на нём ведь улыбка пока.

С локтями, ещё согревающими, над хладом могилы, где будешь,
с водами канувших вёсен к морю скользи, раздет,
и волны реки, которых ты больше не тронешь грудью,
тебе на уста возложат розы последней цвет.

Последний твой цвет, до боли пахнущий так прекрасно,
последних желаний пурпур, не ведающий границ,
последней любви проявление, последние жизни соблазны,
последние блески крыльев куда-то летящих птиц.

1935

ЯРОСЛАВ СЭЙФЭРТ. Любовница поэтов

Блаженные минуты первых любовей!
Тогда я верил ещё,
что умирать среди цветов,
будучи влюблённым
по уши,
или умереть на карнавале в Венеции —
это может быть прекраснее,
чем дома в кровати.

Смерть, однако, госпожа всякой боли,
известной миру.
Шлейф её соткан
из хрипа умирающих
и вышит звёздами слёз.

Смерть — это лютня упрёков,
факел горящей крови,
урна прекрасного
и врата в никуда.

И поэтов любовницей бывает она иногда.
Пусть ухаживают
в запахе мёртвых цветов,
если им не мешают
мрачные стуки рёбер,
которые вышли в поход
и месят кровавую грязь.

Смерть засовывает в тело женщин
свою длинную узкую руку
и душит младенцев под сердцем.
И пускай окажутся они в раю,
но целиком окровавленные.

Императрица всяких убийств
жезлом своим
от начала времён управляет она
ужасом войн.

Смерть сестра нищеты,
вестница краха и хаоса,
и руки её
свалят на каждую грудь
бремя могилы.

И всё-таки смерть — это миг,
росчерк пера
и более ничего.

1979

ЯРОСЛАВ КОЛМАН КАССИУС. Вэлке Глушице

В моей душе давно, как раз за детства дверцей,
спит старый сад, цветник, большой уютный двор.
И башня тоже спит, к которой тянет сердце,
и пенье петуха, скользящее в минор.

Небес голубизна глазами юной няни
над колыбелью сада нависла, наклонясь.
Песнь иволги летит с открытых мест фазаньих.
Во всём такая страсть любовная и связь!

Тех дней калейдоскоп, свечение, мерцанье,
когда закат земли свой занавес раскрыл,
а утром тает сон в хрустальном полыханьи
росы и чёрных стрел из ласточкиных крыл.

Бадья и стук копыт подали гулкий голос.
Возня вокруг колодца, ему уже сто лет.
Черёмух аромат сильней, чем шерсти волос.
Чем блеянье козлят сильнее звука нет.

За хлевом, будто зверь, урчанье молотилки
пробудится едва и снова тихо спит.
Встревожит рёв быка коровник страстью к милке,
в другом хлеву осёл о том же прокричит.

От парковой стены скрипучий крик павлина
несётся... Хвост его, что бирюзовый свод...
Открылись вдруг врата — за детством та картина,
которая тебя с собою в жизнь зовёт.

Я у забора встал, за ним спит дом в обнимку
с оградой детских дней, что канули во мрак.
Чья это тень идёт так сладко по тропинке?
В разбитых зеркалах не разобрать никак.

Иди себе, иди, наш путник, без оглядки,
в глубь времени, уже ночь падает в наш край.
И утро жизни брось, оставь у двери шаткой.
Закрыт проход туда, в потерянный твой рай.

Не видишь, не стоит там девы лёгкий призрак,
как ангел смерти, как стоит ночной дозор?
Однажды одарён ты был небесным призом
и хватит. Обрати к безмолвью мёртвых взор.

Идёшь во мгле аллей, сквозь сумерки материй.
Туман несёт с полей задутых свечек дым...
За мной павлиний крик, как звук скрипящей двери,
захлопнувшейся вдруг за бытием моим.

1935

ФЛОРИАН МИРОСЛАВ. Поминальные дни

И запах кадила, и восковых свечек
огни не волнуют меня, как когда-то.
И голос священника, как заводной,
и всё скоморошество, весь этот пафос,
так чужды мне, отче, как были тебе...
Сегодня я вспомнил, как молится мама,
и ставит свечу на могиле твоей.
Хотел бы я греть её старые руки,
держать её голову в тёплых ладонях,
чтоб так не была одинока она
в тот вечер, промозглостью дышащий тихо
на каждое сердце, что ранено лихом.

1957

ФЛОРИАН МИРОСЛАВ. Если б я имел столько жизней

Если б я имел столько жизней, сколько зёрнышек есть в лозе,
и все грозди были бы полны, и ягодки сладки все,
я все бы их с радостью отдал, ах, все абсолютно отдал,
виноделу, вино чтобы красное, умеючи, он создал
для радости ваших сердец.

Если б я имел столько жизней, как шалфея цветов у холма,
и в каждом была бы горечь и обитала тьма,
я все бы их с радостью отдал, ах, все абсолютно отдал,
чтобы вышло из них лекарство, чтобы никто не страдал,
если сердце вдруг заболит.

А поскольку жизнь у меня есть одна, одна всего лишь,
что мне делать, как жить, чтобы я оставался доволен?

Мерцанье, где вечности лик проявляет себя ненадолго,
мелькнёт и зеркальные в разные стороны брызнут осколки,
мельчайшие, дождь их повсюду потом засеет,
как ржавые хвойные иглы в лесах весенних.

О, если б мой голос, мой слабый, мой утлый, похожий на плот,
сумел бы доплыть к вам, надеюсь, что всё-таки он доплывёт,
и ваше дыхание, даже тишайшее, смог бы спасти,
спасти, чтобы в завтрашний день его увезти.

1957

НЭЗВАЛ ВИТЕЗСЛАВ. Вот мир этот станет...

Вот мир этот станет, как тучный рай
и войны покажутся блажью,
пейте стихи мои будто чай,
чай с молоком из памятных чашек.

Вот мир зазвучит, как гончарный труд,
мужским разговорным хором,
ешьте стихи мои, как из блюд
с синим фольклорным узором.

Раз мир этот шаток и, как на воде,
колышется лодкой под мрачной тучей,
вкушайте, вгрызайтесь в него в труде,
как в хлеба кусок пахучий.

Вы все, голодавшие до вчера,
худые, прозрачные будто тени,
ешьте их, словно это икра,
ешьте, как ягоды лучших растений.

Страна моя, всё в тебе так хорошо,
и горы, и реки обласканы словом.
Я, как петушок, подниму гребешок
и петь о тебе буду снова и снова!

1950

НЭЗВАЛ ВИТЕЗСЛАВ. Напев

Дружка имею трубадура
Тот мальчик страшный обормот 
Вдруг посмотрю я как-то хмуро
Он поцелует и споёт

Меня сегодня завтра прочих
Целует возле мокрых глаз
Проходят дни проходят ночи
А песни льются лечат нас

Мы словно памятные плиты
где смог он вырезать слова 
О сладость слов тех не забытых!
О стиль на грани волшебства!

Певец любви целитель боли
О ты небесный дивный гость
Води гулять нас в лес и в поле
Целуй в пылу а после брось

Питайся мёдом нашим милый
всех нас нахалок и тихонь
Ты можешь то что мы не в силах
Ты у богов крадёшь огонь!

Крадёшь его и мы согреты
Тепло любви важней костров
Коль дал ты стольким счастье это
то дай и мне и будь здоров!

1949